Назад |
Никому не посвящаетсяавтор: Black CatГоворят, когда он ее встретил, то начал писать стихотворения и плакать. Когда она бросила ее, последняя бросалась под поезд. Говорили даже, что когда она познакомилась с ними, была спланированная революция... В тот день, когда мы познакомилась, в наши окна потянули болотом. Оно мешало думать. Болотом протухла вся одежда. И небо было цвету гнилой вишни...Я долго думала, что одевать, которое избрать место встречи. Я не думала лишь о том, что стоит говорить. Знала – говорить будет она. Я думала:”Щось окончилось в этой жизни. Это не начало нового, а именно конец всего, что было до этого”. Я докурила последнюю папиросу в своей жизни и очень долго смотрела на себя в зеркало. Хотелось найти что-то новое: иной блеск в глазах, рум”янець...какую-то обреченность. Я думала, что отложила такие неважные встречи, а стоило бы не встретиться с кем-то бесконечно важным. Я вышла за четыре часа до назначенного времени. Она – за три. Дорогой я сдирала все знаки и условности. На моей одежде не осталось ни одного ярлыка. В трубку долго и бесконечно что-то рассказывали, почтовый ящик трещал от непонятных писем. Около ног моих были бензиновые лужи, в глазах все тот же осенний дворик. Люди, которые едут, оставляя кого-то, всегда должны пам”ятати - оставленные будут жить, не ожидая их. Они должны смириться с тем, что сами будут делать все следующее лишь в ответ. В пам”яти еще жили мраморные колонны белых фасадов в визерунчатих полутенях... Она долго плакала на ее плече, рассказывая о том утре, которое застало ее самой, раздетую, перед простым рисунком авторучкой. Она говорила очень много, захлебывалась слезами. Она била ногой стену, и пыталась порезать руку ножом. А я слушала ее вечность... Мне не хотелось выйти в туалет, выпить воды, перебросить ногу на ногу. Я ловила себя на том, что уже как минимум год не говорила никому уменьшено-ласкательных слов. Хотела назвать ее дождем, моей, потом поцеловать, рассказывать ей о высохших лицах душевнобольных, своей собаке, тоскливых напевах худых девочек, которые умели лишь ходить со свечами по холодным домам. Я боялась предложить ей салфетку, у меня начинали дрожать руки, я беременела на глазах. Светло изменялось миллионы раз. Я не любила обдумывать обиду, они всегда возникали спонтанно. Она была из тех людей, которые умеют консервировать в банках цвета и с длинным скрипом открывать их зимой. Она путала сроки и понятия, она не предпочитала молчать, когда не знала. Лелеяла надежду, что поймут и так. Метро вызывало у нее тихую истерику. Она ходила пешком километрами. Не пила и не курила, не нюхала, не молилась, не пугалась, а просто очень громко была. Я тоже люблю писать друзьям речи, которых они никогда не прочитают. Я тоже планирую научиться кое-чему. Но у меня нет белого. Я заполнила все. Она спрятала лицо в коленях и в который раз как-то странно меня обозвала. Я долго гладила ее по председателю, хотя ненавидела такие волосы. Я всегда была благодарна лишь тем людям, которые давали что-то, исчезая на следующий же день. В тех, которые были задействованы в процессах, я видела лишь взаимодействую со мной. Они быстро теряли свою индивидуальность. Я забывала, какой у них цвет глаз, и зачем мы познакомились. Когда я выдыхаюсь, то мою посуду. Он стоит грязный на моем столе неделями и в этом нет ничего страшного. Она не была вичливой, милой или черно-белой. Она просто была. Очень странно и бессодержательно была. Мы играли с ней три года тому назад в старом органном зале на подоконнике. Он тогда хватал их за руки, потому что звуки вызывали у него желание реветь как животное раненой, но они убегали, блуждая древними коридорами с запавшими стенами, не перестаючи играть и отталкивая пальцами ног грязь прежних суеверий. Он кричал, что вб”е их, когда найдет, но когда находил, садился рядом на камин и тихонько читал. У нее в голове жила маленькая мышка, она это объясняла именно так. Почему-то я никогда не верила ей, хотя и хотела этого больше. Они шли назад вместе. Им нужно было идти в противоположные стороны, а затем повернуть налево, но они шли вместе, а затем она понесла ее на руках, перенося через открытые люки. Во мне обитаемая надежда, что не она будет той, кто продолжит мое дело. Я нестерпимо желала хоть раз объяснить ей, почему тогда, и почему в ванной. Но впервые было стыдно. Они достаточно быстро упали и разбили по колену. Автобус исчез, не дождавшись единственных пассажиров. Я вернулась домой как всегда, в двенадцать. “Не ищи себя в чужих стихотворениях и романах, потому что однажды найдешь”, - такой была ее последняя смс. Я сидела и выедала вишневую гниль из неба, аж пока не стало действительно гадко. - Знаешь, - отписала я ему, - а она была настоящим чмом. | Назад |